Два года страха

Я переехала в эту квартиру пять лет назад. Это то место, где я выросла, где прошло моё детство. В 20 лет я уехала отсюда и начала самостоятельное плавание в жизни. А пять лет назад вернулась сюда, потому что родители уже давно выбрали жить в загородном доме. 

За несколько лет до этого они перевзли сюда маминых родителей из под Питера. И кучу принадлежавших им вещей — от книг до мебели. Потом я привезла сюда вещи из своей квартиры. Ну и то, что было тут изначально, родительское, так тут и осталось. Итого на площади одной квартиры оказалось сконцентрировано принадлежавшее трём поколениям из трёх квартир. Бесконечные залежи вещей. Которые я все запихала в одну большую комнату, расставив и разложив по остальным то, что надо нам для жизни. И потихоньку разбирая этот умопомрачительый завал в комнате-складе. Сейчас процесс выруливает на финишную прямую. И вот сегодня в очередной коробке я вдруг обнаружила три огромных папки с бумагами. Вернее, я обнаруживала их и раньше, но у меня не хватало духа взяться за эту коробку и что-то сделать с ней. Потому что она — Источник Страха. 

 

Сегодня я, наконец, собралась с духом… Разбираю бумаги, бегло просматриваю заголовки, рву в клочья, плачу… Вчитываться нет ни сил, ни желания, но даже те обрывки, которые выхватывает сознание наполняют душу ТЕМ всепоглощающим страхом. КАК я это пережила? Как мы с детьми это пережили???

Восемь лет назад. Спустя два года после развода. Когда вся жизнь, казалось бы, была вполне отлажена и начинала восстанавливаться. Как гром среди ясного неба. Муж отказался возвращать мне ребёнка, который как обычно проводил с ним выходные. Сообщив мне по телефону, что ребёнку поставлен диагноз «эпилепсия», назначено лечение, которое я («в силу моей безалаберности») обеспечить не сумею, а поэтому сын останется жить у него. 

Эпилепсия?! Откуда могла за одни выходные взяться ТАКАЯ болезнь у восьмилетнего ребёнка, о котором я знаю ВСЁ, который всегда со мной и у меня на глазах?! Назначено лечение?! Теми самыми препаратами, которые корректируют работу мозга, в первую очередь отключая те его отделы, которые — в частности — отвечают за математическое мышление, в котором у мальчишки выраженные способности с раннего детства, а поэтому —  специализированный класс и места на олимпиадах?!

Почти десять дней я беспомощно металась. Приближалось первое сентября… Я уговорила привезти мне мальчишечку хотя бы на выходные… И всю ночь не спала, молилась, чтобы ничего не сорвалось, чтобы привёз… 

…У Стаськи не прекращая дергалась голова и закатывались глаза… Он вёл себя как чужой и спрашивал разрешения абсолютно на всё: сходить в туалет, попить чаю… 

Первого сентября все дети пошли в школу, я носилась со Стасом по больницам в поисках помощи и ответов, а его отец писал в полиции заявление об исчезновении сына… 

Диагноз: сотрясение мозга. Госпитализация. 

Когда я вернулась домой, меня ожидала куча уведомлений с просьбой позвонить, приехать… Полиция, отдел по делам несовершеннолетних, опека… Везде лежали заявления о том, что я — «чокнутая эзотеричка», асоциальный элемент, не способная оказывать ребенку необходимый уход, что ребёнок тяжело болен и его жизнь в опасности…  с требованиями лишить меня родительских прав и изъять ребёнка. 

Начались бесконечные проверки со стороны всех государственных органов, осмотры квартиры, сбор информации со школьных учителей и соседей… И — травля, запугивание и психологическое давление со стороны бывшего… И — мой восьмилетний мальчик, с которым непонятно что случилось, который не помнил и не мог мне ничего рассказать. Который панически боялся отца и не доверял мне (как потом выяснилось, чтобы обосновать ему, почему он будет жить с отцом, ему сказали, что «маме он больше не нужен» и «мама от него отказалась»). У которого постоянно дергалась голова и закатывались глаза. А при малейшем упоминании об отце этот процесс становился буквально непрекращающимся. 

Я подала в суд иск об определении места жительства ребёнка, чтобы хотя бы как-то снизить страх того, что мальчишку могут просто забрать и увезти. Два года мы со старшим сыном ежедневно встречали его из школы. Отец приезжал в школу и пытался Стаську увезти к себе… Уговорами, манипуляциями, запугиванием, шантажом… А мальчишка выбирал между двумя страхами: страхом снова поехать к отцу и страхом сказать ему «нет». 

Суд. Иск, встречный иск, требование об обеспчении иска в виде изъятия ребенка, ложь, много-много лжи. Правда, вывернутая наизнанку — за 11 лет совместной жизни он знал обо мне всё и не выбирал средств в этой войне. 

Врачи. Много-много врачей, неврологов, психологов, психиатров. Поставленный как клеймо диагноз «эпилепсия» и мой отказ принимать этот диагноз. Бесконечные обследования и попытки разобраться, что случилось с сыном. 

Постепенно вырисовывающаяся картина: эпизоды физического насилия со стороны отца (которые я не могу доказать в силу отсутствия прямых доказательств и свидетелей) — и сотрясение мозга как их следствие, стресс, частичная амнезия и ситуативный невроз у ребёнка, огульно поставленный врачами психоневрологического диспансера (куда отец с перепугу привёз ребёнка)  диагноз «эпилепсия» и назначенное сильнейшее лечение.  Моя война за официальное снятие диагноза. И за восстановление психологического состояния сына. 

Страх. Бесконечный вспоглощающий страх. Стаськин страх. Мой страх за него. Страх совершить малейшее ошибочное действие — оно немедленно фиксировалось и ложилось на стол судьи аргументом против меня. Страх опоздать в школу к моменту окончания  занятий — и не успеть подстраховать его. Два года ежесекундного непрекращающегося страха. 

Если бы на кону стояла моя собственная судьба, а не сына, я бы не справилась, я бы сдалась, у меня бы не хватило сил. 

Если бы Стас не проявил мужество защищать себя — я бы ничем не смогла ему помочь. 

Если бы мы не были в этом всём вместе, вчетвером: мой сыновья, мой отец и я — мой сын сейчас был бы залеченным неадекватным «овощем» с клеймом эпилепсия. 

Если бы мне не попалось на пути множество светлых, умных, добрых людей — я бы не выиграла этот суд. Я не умею играть в войну. Я не умею идти напролом, не выбирая средств. Громкому циничному напористому обману я противопоставляла свою негромкую правду. 

Спустя год Стас неожиданно вспомнил и рассказал, как отец его бил. Рассказал представителю опеки. Тот проигнорировал — «это мать подучила его так говорить». 

Заключение наблюдавших Стаса психологов, сделанное на основе проективных методик: «Ребёнок подвергался физическому насилию со стороны отца». 

Суд: проективные методики доказательством не являются. Факт травмы доказательством не является. Слова ребёнка доказательством не являются. Нужны свидетели. (Вы по-прежнему будете меня уверять, что от бытового насилия можно как-то защититься?!)

Заключение официальной судебной психологической экспертизы:  у ребёнка с отцом сильная эмоциональная связь, а мать настраивает ребёнка против отца. (Наверное, предполагалось, что я должна убеждать ребёнка, что когда его бьют — это нормально и от огромной любви?!)

Суд определил место жительство ребёнка со мной и назначил регламент встреч с отцом. 

Я подала кассацию. Решение оставили в силе, дополнив пунктом: «первые N встреч в присутствии представителей органов опеки». Это была победа. Отныне все угрозы, шантаж и манипуляции отца происходили при свидетелях. Стас почувствовал поддержку и своё право говорить «нет», отказываясь от поездок к отцу. 

Спустя четыре месяца всё закончилось. Нас все оставили в покое. 

Мне потребовалось несколько лет, чтобы восстановить контакт с ребёнком и помочь ему восстановить доверие Миру.

Сейчас у нас всё хорошо. Пережитое в восемь лет сформировало Стасу настоящий мужской характер, такой, которого и у многих взрослых не бывает. Пережитое в шестнадцать лет сформировало Грише настоящий мужской характер — защитник, отвечающий за безопасность тех, кто слабее. 

Пережитое пропитало меня страхом и забрало все силы. Я до сих пор во власти этого страха… 

Я плачу и рву в клочья те бумаги, материалы судебного дела, бесконечные справки и доказательства. Выписку из карты — «назначено лечение в связи с эпилепсией». Выписку из обследования главным детским неврологом края «эпилепсии нет. Диагноз — ситуативный невроз». Заявление — «нахождение у матери опасно для состояния ребенка». Характеристики из школ — «мать активно интересуется жизнью детей, обеспечивает все посильные условия для их полноценного развития». Три огромных папки бумаг. Два года страха. 

Как мы всё это пережили?!… 


Именно сегодня очень кстати подвернулась статья. Вот она, вся моя семейная жизнь как по писанному. Кто-то ещё продолжает удивляться, что я больше не хочу замуж? Спасибо, я там уже была. Мне — не понравилось. 

Моральное насилие в отношениях

 

Два года страха: 4 комментария

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *